Ты была со мною там,
Где я люблю бывать один.
И твоя любовь к грибам,
А мне б хоть часть её, эх, блин.

И, молча в небо глядя,
Я лежал, жевал травинку,
Просил, за Бога ради,
Постоять с тобой в обнимку.

Так легко и тяжело
Растворяюсь в небе словно.
В октябре ещё тепло.
"Нет, ещё!" — почти дословно.

Я не знаю, как ты это делаешь.
По прогнозу день пасмурный — точка.
А по факту сияет и греет меж
Облаков солнце рыжим комочком.

И теплу, что вне графика, радуясь,
Птицы что-то чирикают даже.
"Будет жарко", — сказала и — хрясь!
Вот так номер — спасибо, Наташа.

Не бросай меня, слышишь? Я знаю,
Как прагматик я — не оптимист.
Я шагаю по самому краю,
Как за ветку, оранжевый лист.
Я держусь за тебя в неизвестность,
Может быть, так боюсь соскользнуть,
Чтоб не сгинуть в канаве окрестной —
Это всех, кто упал, верно, путь.

Листья — облетевшие надежды,
Скоро весь уже заполнят сквер.
И один зелёный — уцелевший,
Как любви и верности пример.

Люди верят, что всё они могут,
Это так было б ради кого.
Я, пожалуй, бы выбрал дорогу
С той, что лучше меня самого,
Меня знает и любит такого,
Не пытаясь менять под себя,
Никого не желая другого.
Я обратно бы выбрал тебя.

Листья — облетевшие надежды,
Скоро весь уже заполнят сквер.
И один зелёный — уцелевший,
Как любви и верности пример.

Глупость, что гусар не верный
И что дам на кураже...
Тебе ветреным, наверно...
Присмотрись к его душе.

У гусар какая старость?
Может, в самый первый бой...
Впрочем, и давить на жалость —
Нет, гусар он не такой.

Он вскружит тебе головку,
Так и крепости нахрапом
Все брались. В осаде толку
Наслаждаться гандикапом?

Если и сама того же
Ты желаешь всей душой.
Ну, не навсегда, быть может,
Но он твой по новый бой.

Не убьет его пусть пуля,
Ты об этом лишь молись.
Шашкой чтоб не рубанули —
Жизнь его..., такая жизнь.

На диванчике с газетой
Тебе этот ли гусар
Был так нужен в жизни этой?
Или всё-таки пожар,

Чтоб разжёг в твоём сердечке
Хоть короткий, но такой...
Как лошадку за уздечку,
Поведёт тебя с собой.

— Всё сердишься? — Нет, я тебя простила.
— Так что же ты не вышла? Я ведь ждал.
— А я... А меня мама не пустила.
Сказала, что посадит на подвал.

— За что? — Что я с тобою, хулиганом,
Шатаюсь по ночам, что люди скажут.
— Сбежим? — Куда? — Не важно. Вместе главно.
А что там скажут — как-то пофиг даже.

Мы росли на миру-мире,
Мы росли, чтоб стать людьми.
Наши ценности вместили
Джекки Чана с Брюсом Ли.

Я хотел сначала в космос,
А потом магнитофон.
Нет, бобинный был, но просто
Не ахти удобный он.

У меня монеты были,
Марки и ковёр в значках.
Лишь по пению четыре
Крыса старая в очках

Не хотела пять мне ставить,
Потому что грубо пел.
Мы свинец любили плавить
Среди прочих наших дел.

Помню, вырыли землянку,
И в неё свалился пьяный.
Думал, мне влетит от мамки,
А она: «Не ссы», — сказала.

«Если он на вас заявит,
Скажем: дядя, не дури.
Чё ты ходишь, рот разявив,
Чаще под ноги смотри».

Фотоаппарат был «Смена»,
Потому отцов «Зенит»
Взять-то не было проблемой —
Жопа чуяла — влетит.

Был орлёнок и гитара,
Даже шапка петушок.
Мной сдавалась стеклотара,
И копеек был мешок.

От шампанского бутылка
Пропускала внутрь себя
И служила как копилка
Для десяточек с рубля.

А потом в кинотеатре
Посмотрели мы кино,
И в моменте или в кадре
Зацепило нас оно.

Двор как будто разделился:
Половина в чёрных ниндзя,
А я в белых очутился.
Нас они пытались пи...

Ну, по одному, конечно,
Чёрным вроде так нормально.
Думалось, теперь навечно
Помирились моментально.

Рядом рос райончик новый,
Появился общий враг.
Вот тогда кастет свинцовый
Я и вылил — вроде так.

Первый привод был по драке,
Как собачек по отлову.
У знакомого парняги
Был батяня участковый.

Как-то он нас всех отмазал,
И районом на район
Стал футбол на пиво сразу
Выяснять, кто чемпион.

Ностальгии нет особой,
Иногда проездом только
Улыбнусь улыбкой доброй,
В той квартиры глянув окна.

Какой-то народный умелец
У нашего музея на входе
Композицию сделал из мельниц.
Ох, как она меня заводит!

Руки чешутся, как у вандала,
Не пойму — или Дон-Кихота.
Ни одна пока не пострадала,
А подраться бывает охота.

Поручали нам вчера
Неотложные дела.
Мы вчера сказали: «Завтра», —
И играли дальше в карты.

Поручают нам сегодня
Половину — и свободны.
Посидим ещё, пожалуй.
Мой напарник — славный малый.

Если люди находят друг друга —
Значит, это зачем-нибудь нужно.
Им самим, всем другим и по кругу.
У души, поди, тоже есть нужды.

Нам так нравится, чтоб нас жалели.
Где-то гордость хотела бы тоже
Поваляться вальяжно в постели,
Под охраною чьей-то, быть может.

Вот за это и стоит быть верным
Тем, кто видел твою душу голой,
И свою подставлял непременно,
Боль терпел и казался весёлым.

Играй, Данилов, как же всё похоже...
Играй, как ты хотел играть в начале.
На договоре демон ты, так что же?
Играй, Данилов, ведь Наташа в зале.

Играй, и пусть она тебя заметит
Той частью айсберга, от глаз что скрыта.
Играй и плюй на предрассудки эти,
Иначе у разбитого корыта

Останешься и будешь клясть судьбину,
Себя ты проклянёшь, упустишь если.
Держись прямей, не нужно горбить спину.
Играй, Данилов, вам судьба быть вместе.

Там, где никто не плавал
И даже ещё не летал,
Нарочно ли прятал дьявол
Или Господь скрывал?

В этом укромном месте
Что бы могло лежать?
Такое, что лишь всем вместе
Может принадлежать.

И первый, кто там побывает,
Надеюсь, что так совпадёт,
Счастья для всех пожелает
И обиженным не уйдёт.

Ищут давно герои,
Бывает, и наугад.
И не даёт им покоя
Может быть, райский сад.

А может, чаша Грааля —
Легенда её жива.
Иным ведь сладко бывает
Во рту от слова «халва».

И первый, кто там побывает,
Надеюсь, что так совпадёт,
Счастья для всех пожелает
И обиженным не уйдёт.

В школьные помню годы:
Гайку бросая с бинтом
В стенах заброшки завода,
За нею мы шли потом.

И любой непонятный шорох
Встречали с открытым ртом.
Только при всех наших спорах
Был уговор о том,

Что первый, кто там побывает,
Когда он туда попадёт,
Счастья для всех пожелает,
Хоть назад уж и не придёт.

Вертится планета,
И в кровати где-то,
Может быть, не спится... тебе, как и мне.
Ничего не просто,
И в окошко — звёзды,
Это им спасибо и полной луне.

Я пойду на кухню,
Может, кофе шухну,
Выйду — пар из кружки и дым изо рта.
Полетят на небо,
А твои ко мне бы
Прилетели б мысли, но нет — пустота.

Алексей, Алёшенька,
Спи за ради Боженьки,
Завтра ты заплатишь за это сполна.
Алексей, Алёшенька,
Ты такой хорошенький,
И в твоей душе будет скоро весна.

Не сегодня — завтра,
Во хмелю азарта,
Я тебе признаюсь, как сильно люблю.
А теперь уж поздно,
И луна серьёзно
Вылупилась, смотрит, какого не сплю.

Робкие надежды,
Что таким, как прежде,
Я уже не буду... и мне хорошо.
Белая полоска,
Становись-ка толстой,
Худшая простуда — заболеть душой.

Алексей, Алёшенька,
Спи за ради Боженьки,
Завтра ты заплатишь за это сполна.
Алексей, Алёшенька,
Ты такой хорошенький,
И в твоей душе будет скоро весна.

Из кармана выпал пропуск,
Улетел, раскрывшись, зонт.
— Отпустите что ли в отпуск?
— Так ты брал уж в этот год.

— Я не отдохнул, мне мало,
Мне б ещё недельку хоть.
— За работу солнце встало,
Нефиг языком молоть.

— Издеватели сплошные,
Не дадут попричетать.
Эх, скорей бы выходные,
За грибами чтоб опять...

Раз синички уже здесь —
Значит, где-то нефиг есть.
А хотя ещё вполне,
Может, это только мне.

Я на белой полосе.
Пусть на ней бы были все.
Листья клёна всё красней,
Отступает пена дней.

И кто в майке, кто в пальто.
Небо словно решето.
Долго не копя дождём,
Аккурат когда не ждём.

А в тумане фонари —
Как фарватер: справа три,
Слева два, потом один.
И гусиный с криком клин

Собирается свалить.
Их едва видна уж нить.
Это грустный эпилог
Лета, сданного в залог,

Чтобы холода зимы
Как-то выдержали мы.
В долгих сумерках рассвет
Говорит — надежды нет.

А она, я знаю, есть,
И ладонь на сердце — здесь.
У меня горит огонь.
Так что ты не пустозвонь.

Солнце сонное взошло,
Отступает, хмурясь, зло.
Октября уж день седьмой.
Кофе, сигарета — в бой.

А мне это нужно очень сильно.
Если без тебя — зачем тогда?
Без меня в дурдоме хоть стабильно,
Всякая отсутствует нужда.

А мне это нужно, сам не знаю...
Пригласили за игральный стол.
— Вы играете? — Играю? Да играю!
А сначала вроде мимо шёл.

А мне это нужно, так мне легче —
На себя смотреть со стороны.
Жизнью нанесённые увечья
Из своих-то глаз и не видны.

А мне это нужно, чтоб кому-то
Тоже нужным быть хотя б чуть-чуть.
Совести, наверное, простуда
доброту мою корит — не суть.

А мне это нужно. — Вот заладил.
Ну играем дальше, если так.
Будем прикрывать друг друга сзади
От врагов и недругов атак.

Если я молчу, так в это время
О тебе я точно не забыл.
Вот, пожалуй, всё по этой теме.
Да уже и вечер наступил.

Если бы сегодня был не вторник,
Не октябрь и не рабочий день,
Я б не нёс под мышкою моторчик
Заменить сгоревший, чтоб, поверь.

Как и он, я тоже асинхронный,
И не важно, нас вращает что.
Только он новее и зелёный,
Ну, как все в начале, а потом...

— Почему сгорел? Заменишь скоро?
Что, скажи, мне в рапорт записать?
Ненавижу эти разговоры.
— Почему? Устал, наверно, дядь...

Ты богат, Озимандия более —
Хоть и руки при этом пусты.
Утомлённое спит своеволие.
Это ты, но как будто не ты.

Запасная земля, ты стоишь, смотришь в небо.
Обстоятельств оковы не держат, смотри.
Ставший гостем с Соляриса — быль или небыль?
Обновлённый — и есть только голод внутри.

Спелой дыней луна — эй, не ешь на ночь глядя.
Ты почувствовал вкус, о котором забыл.
Чувства смирно стоят, как войска на параде,
Ждут команд от тебя, а ты встал, рот открыл.

И одна за другой с неба падают звёзды.
Загадай всё, что хочешь — исполнят, кажись.
Эй, дыши! Ты не знал, что бывает так просто?
Может, счастья? А хочешь — ещё одну жизнь?

И сомнений глаза засверкали в засаде.
Что им нужно взамен? — Ты с катушек съезжал
И как будто тонул в накатившей отраде.
Как бы не потерять, хоть в руках не держал.

Бывают ли такие совпадения?
Ну, может, обращения с задержкой
На четверть жизни, но из уважения
Шлют милостью, а делают поддержкой?

О чём просил и позабыл, наверное,
Смирившись словно с высших сил отказом,
И вдруг в ответ — и нет, не эфемерное,
И так, что ты и понял-то не сразу.

Не важно кому и когда
Просто сияй как звезда
Счастливы те что знают...
Мир состоит из проблем
Но всё-таки и вместе с тем
Счастливы те что знают...
Встретить сияние глаз
Каждый достоин хоть раз
Однажды тебя поймают...
Ночи и дни напролет
Нас кто-то ищет и ждёт
Однажды тебя поймают...
И в суете городов
Спиной ощутить можно зов
Рук что тебя обнимают...
В бездну под сердца стук
Веря лишь в крепость рук
Тех рук что тебя поймают...

Люблю смотреть в окно и ехать,
Куда — не важно и зачем.
Чертей в попутчики бы мне хоть,
Вникая в суть чужих проблем.

Свои я тоже выставляю,
Ещё быть может потому,
Что знаю: спину подставляю
Случайному. А что ему?

Он скоро выйдет и забудет,
О чём беседы нашей суть.
Так вот и ты, коль надо будет,
Меня тихонечко забудь.

Забудь, и не было как будто,
И не встречала ты меня.
Блестят знамёна перламутра
Во свете прожитого дня.

Ну, или помни беспечально,
Чтобы сказать, каким я был:
С тобой мы встретились случайно,
Тебя я крепко полюбил.

Поди, судьбы не угадаешь
И не объедешь своего.
А если ты по мне скучаешь,
То знаешь тоже, каково

Жить, ожидая скорой встречи,
Терпеть разлуки долгий плен,
У образов меняя свечи,
Молиться, не вставать с колен.

Мы будем счастливы когда-то,
Тебя я крепко обниму.
Когда наступит эта дата —
Известно Богу одному.

- Отравления грибами
Не расследуют менты
- Ты к чему ... пожал плечами
Слушай, первым пробуй ты

Иногда ты ешь медведя,
Иногда медведь тебя.
И в огромном мире негде,
Чтобы чувства не дробя,

Наконец расправить крылья,
Пусть и кожаные даже.
Наша злая эскадрилья
У добра стоит на страже.

Мотылек Орион на Луну
Этой ночью как будто нацелен.
Он в неё теперь верил одну,
В остальном уже не был уверен.

Я стоял и смотрел, может быть,
Представляя, что я это он,
Рылся в формах глагола «любить»
И нашёл себе статус «влюблён».

Как порадовал нынче денёк —
В меня кто-то из лука попал.
До полночи я был одинок,
С Орионом Луну ожидал.

Лесная фея была добра.
Настолько даже, что снял рубаху -
В неё без малого два ведра...
Гуляй рванина с большим размахом.

Иногда поёт душа,
Иногда я вою
Рёбрам финского ножа,
Чтоб прийти к покою.

Может, в белых мотыльков,
Вереницу ввиться
Или в запахе духов
Чьих-то раствориться.

Ожидания и боль
Сами себя множат,
А меня они на ноль
Да и руки сложат.

Осень, грусть и тишина —
Чередуй как хочешь.
Впереди печаль одна,
Точно не проскочишь.

А тебе боюсь сказать,
Глупо так робею.
Я готов тебе отдать
Всё, что я умею.

Что ль к чертям в болото лезть?
Помогли б решиться,
Чтобы ты со мною здесь...
Лягу — пусть приснится.

А ты такая: «Я хочу».
А я такой: «Я тоже».
И вдруг молчишь, и я молчу.
Коснись меня, ну что же…

Обними меня,
Повали меня.
Всё для нас двоих во всём свете.
В пламени огня
Прожитого дня
Солнце, догорая, нам светит.

Не грешили мы.
Заслужили мы
Счастья на двоих одну чашу.
Взяли до зимы,
Словно бы взаймы.
Всё гори теперь, а мы пляшем.

И горит огнём
С каждым новым днём
Осень и спешит разгораться.
Ну а мы живём
И беде в наш дом
Даже сквозь трубу не пробраться.

А секрет простой:
Где живёт любовь,
Там уж для печали нет места.
Мы с тобой одной
Связаны судьбой
Навсегда — жених и невеста.

Здесь у нас жара
С ночи до утра,
Мы друг друга греем и лечим.
Кажется, пора
Жар гнать из нутра
Всем всего, а мы гасим свечи.

— Доставай-ка лучше кружки, —
Без конца бокалы бить...
Для романтики пирушки
Ничего бы не забыть.

Свечи и цветущий кактус.
— Это роза! — Не узнал...
— Это что же, ты, по факту,
Не видал, что покупал?

— Да видал, шучу, конечно,
Выбирал тебе под стать.
— А она ведь безупречна —
Ты умеешь выбирать.

— Мы сейчас вино откроем...
Сладко? Первая пошла...
А потом с тобой повоем —
Вон как раз луна взошла.

В вагоне метро я встретил твой взгляд,
Случайно шагнув навстречу.
И мимо летят пять станций подряд,
А только с тобой мне легче.
Я знаю, что ты ко мне из мечты,
И это мой шанс последний.
Покинув приют глубин пустоты,
Я двинул на край передний.

Белый пепел, белый мел,
Белый список чёрных дел.
А случается всегда
то, чего и не хотел.
Новой музыки пускай
Будет вечно через край.
Ничего не навсегда —
что уходит, отпускай.

Шагнул из вагона следом за ней.
Вдруг ты, обернувшись, спросишь:
«Вы что-то хотели? Ну же, смелей!
Скажи, что на сердце носишь.»
Признаюсь в любви, и губы твои
Улыбкой блеснут приятной.
Протянешь навстречу руки свои —
Что дальше, теперь понятно.

Завтра будет новый день,
Расцветёт в душе сирень.
Ты себя застанешь белым
и не прячущимся в тень.
А на белой полосе
Прочь идут загоны все.
Эта дверь открыта смелым,
словно встречка на шоссе.

- Держи меня крепко, не отпускай,
Теперь для меня ты — воздух.
И весь этот мир исчезнет, пускай —
Меня без тебя нет просто.
Торнадо любви и чувства мои
Срывая уносят крышу.
Мы вместе сольёмся, словно ручьи.
Последнее, что услышу:

— У меня к тебе вопрос:
У тебя со мной всерьёз?
Видишь в небе вспышки гнева
надвигающихся гроз?
— Это мимо. Мы с тобой
Будем жить одной судьбой.
После этого припева —
громкий барабанный бой.

В парке туманно, в душе словно тоже.
Кто-то зовёт посмотреть на закат.
Красные грозди калины, быть может,
Серую осень украсить хотят.

В парке туманно, в душе осторожно
Затрепыхалась надежда встречи.
Стараюсь не думать, но невозможно.
Кто не смирился — время не лечит.

Утонул в тумане дальний хутор,
Поднималось солнышко с ленцой.
Радио в машине с добрым утром,
Муравейник и не хмурый Цой.
В телефоне сто уведомлений,
Не читая, за борт, чур меня.
Утро — время первых откровений
Только что родившегося дня.

На дороге редкие машины
Из тумана с дальним светом фар
Выплывают, еле различимы,
А на клёнах осени пожар.
— Да, алло. Да, еду. Скоро буду.
Выходи минут через пять-шесть.
Что тебе одеть? Не знаю, Люда.
Пусть все глянут, выходи как есть.

Под подъездом ждал минут пятнадцать,
Покурить успел, пока она.
Женщины умеют собираться.
Позвонил — гудки и тишина.
Дверь открылась, Люда вышла хмурой,
В шутку я отвесил ей поклон.
— Ой, Серёж, постой... Ну дура дурой...
Я опять забыла телефон.

Мы жили в "малосемейке" и на нашем крыле коридора жила одинокая женщина с кошкой. Она ей шила одёжки и выводила гулять.

По ту пору не было лекарств отбивающих у кошек охоту. В общем Мурка её вырвалась от хозяйки и сбежала в подвал в комбинезончике. Неделю тётя ходила по квартирам просила сходить с ней в подвал, всё ей казалось, что она слышала её голос то за одной дверью там то за другой. В итоге через неделю кошка вышла оттуда сама.

От комбинезона остался только приталивавший его поясок. Кошка была породистой и котята быстро разошлись...

Вырвав у мента чекушку,
Вася бёг, как бегуны бегут.
Заиграло в черепушке —
Любимую, ага, не отдают.

Кто любит — тот не отдаёт.
Вот Вася и решил, что лучше
Он внутрь себя её вольёт —
Им будут от осла пусть уши.

И снова у тебя алкаш — герой —
Гляди-ка, от мента сумел уйти.
Дальнейшею же Васькиной судьбой
Ты как-то озадачен не ахти.

Ну ладно, ща его спасём.
Он спал на лавочке однажды.
Вдруг слышит через сон — подъём!
И ущипнул себя уж дважды.

А нет, виденье не ушло.
Пред ним богиня, не иначе.
А что потом произошло?
Он с чем-то ей помог на даче.

И поприжился: муж не муж...
Сожитель — грубо, а любимый...
Ну да, поди, наверно, уж
И к алкоголю нетерпимый.

Куда бы я не опоздал,
Чего бы я не натворил,
Я мантру про себя читал:
«Держи себя в руках, Кирилл».

И рассосётся кое-как.
Бывало даже негатив —
Полоска белая, ништяк.
— Ну чё ты как, курилка, жив?

Как хорошо, что кто-то там
По мантре всем меня снабдил.
Какой же там у них бедлам —
Не знают, что я не Кирилл.

Страшила мудрый стоял на стрёме,
Вооружённый твоей метлой.
А мы курили в бумажном доме
И гнали страхи тревог долой.

Никто не ставил на нашу дружбу,
Хотя к тебе я вернулся вновь.
Мы были чем-то друг другу нужным,
И этим чем-то была любовь.

— А я ведь знала, что ты вернёшься
В один из тёплых осенних дней.
— Так ты же ведьма, тебе давно всё,
Поди, известно в судьбе моей.

— Да, я могла бы узнать, что будет,
Но, знаешь, страшно узнать о том,
Что тот, кто любит тебя, забудет
И словно рыба вильнёт хвостом.

Хотел циклоп одним глазком
На солнце в телескоп взглянуть.
В пещеру возвратясь ползком,
Он всё же понял жизни суть.

Вороне вороном не быть,
А мне теперь уж астрономом.
И мысль, как всё поворотить,
В башке стучала метрономом.

Вниз по течению проходят дни.
Хроносинкластический инфундибулум ищем.
Рядом рыбы плывут, но мы не как они,
Мы всё ещё не вверх днищем.

О чём-то задумался, молчит капитан,
Перебирает что-то в мыслях, когда рыбачит.
Но как отдаст команду «стоять по местам»,
Его и всплывший якорь не озадачит.

Круги на воде, знаки на берегах.
Свобода не продается, но дорогого стоит.
И то, что мы находимся у чёрта на рогах,
Кажется, совсем никого не беспокоит.

Спокойствие внутри, тишина вокруг.
И каждый обрёл то, чего не хватало.
Так точно пиля под собою сук,
Ты остался на нём, а дерево упало

Ещё одна история про первого моего бригадира Александра Евменовича.

Молодым специалистом волей судьбы попал он на работу в Барнаул, на большой завод — что-то там станков и агрегатов.

В коллективе было не так много приезжих, в основном местные, но приняли как родного. Ну понятно: 20-летний пацан, папки-мамки далеко, общежитие — таким и теперь помогают, даже там, где я работаю.

И в общем, быстро он вникал в работу и был не на последнем счету у коллег и начальства. Но вот, говорит, была странная особенность понедельника. В понедельник люди в цехе здоровались и не спрашивали, как дела, а спрашивали — сколько? Ему лично этот вопрос адресовали редко, понятно, он лишь пожимал плечами, но что именно «сколько» — переспросить стеснялся. Может, это что-то такое, незнание чего меня дураком выставит — наверно, так он думал. Наблюдая со стороны, он слышал, как отвечали другие. Это были сухие цифры, но после их произнесения следовала реакция от спросившего. Причём, как он быстро выяснил, чем выше называлось число, тем одобрительнее была реакция. Ну вот такой пример диалога:

— Доброе утречко. Сколько?
— Сто тридцать пять.
— Нормально.
— А ты?
— Сто восемьдесят три.
— О! Да, ты молодец.

Кто называл цифру меньше ста, того ободряюще похлопывал по плечу и говорили: «Что-то ты слабовато...»

И вот в очередной понедельник, а это была неделя после второй или третьей его зарплаты. Был у них уговор, что он освоится и проставится за момент вливания в коллектив. Какие-то лишние часы ему в табель даже внесли, чтоб особо не пострадал в финансах. Но в этот день он был особенно востребован, чтоб поздороваться и справиться, в силах ли уговор на вечер. И на третий по счёту вопрос «сколько» он, не выдержав, ответил: «Двести пятьдесят четыре». Собеседник округлил глаза и сказал: «Ого!» Взял Евменовича за руку и повёл к мастеру. Мастер едва успел переодеться и поправлял причёску возле зеркала. В зеркале же он увидел молодого работника и поздоровался.

— Спроси его, сколько.
— Ой, да брось.
— Нет, спроси.
— Ну, сколько?
— Двести пятьдесят четыре...
— Сколько?
— Двести пятьдесят четыре, — смелее повторил Евменович.

Мастер засмеялся.

Через полчаса мастерская гудела. И вдруг бригадир, посмеиваясь, спросил:

— А с чем ты их ел?
— Кого?
— Да пельмени.
— Какие?

Краснея, понимая, что горит на вранье, но реакция у коллег более чем снисходительная, он во всём сознался.

— Откуда я знал, что вы после выходных обсуждаете, кто сколько пельменей съел за два дня...

С недельку эта история посмешила цех, и на этом всё успокоилось.

Всё это было поведано мне с целью объяснить, как важно не стесняться спрашивать и переспрашивать, если чего-то не знаешь или не понимаешь.

Осень и у наших отношений
По душе пахнуло холодком.
Мне к тебе нельзя без приглашений —
На лошадке белой и пешком.

Осень не припутывай, ведь в этом
Совершенно нет её вины:
Мы чужими стали ещё летом,
А сейчас достигли глубины —

Пропасти, в которой тонет завтра,
Что вмещало прежде нас двоих.
Я уже читаю маха-мантру,
Вот и ты давай ищи своих.

Мы — две чёрных птицы в час заката,
Словно бы отставшие от стай.
Нет, молчи: мы оба виноваты.
Я тебя любила, просто знай...

Жил был садовник один,
Дом, огород — сотки три.
Добрым снаружи он был,
Но очень жадным внутри.

Сотни раз слышал козёл:
«Скоро наешься ли ты?»
Но на конфликт он не шёл,
Словно ему до звезды.

Видел он, видел он, видел он чёткий спрос...
И цена, и цена, и цена на цветы...
На разгон, на разгон, на разгон — не вопрос...
Совесть, ты прекрати колотить понты!

Дети идут в первый класс,
Подорожали цветы.
Вдвое бывало за раз,
Только и слышишь: «Ух ты!»

Но без букета куда?
Где ещё их в ПэГэТэ?
Купишь — такая беда,
Только в райцентр по ЖэДэ.

Видел он, видел он, видел он чёткий спрос...
И цена, и цена, и цена на цветы...
На разгон, на разгон, на разгон — не вопрос...
Совесть, ты прекрати колотить понты!

Как-то случилась любовь,
И у него, как у всех.
Он не дарил ей цветов —
Деньги терять — это грех.

Но от ворот поворот
Всё в нём тогда изменил.
В общем, раскаялся жмот,
Сразу любим стал и мил.

Ах, любовь, ах, любовь, ах, любовь — всё всерьёз...
Ты одна, ты одна, ты одна нам мечты...
Словно сон, словно сон, словно сон — как наркоз...
И в душе не садил, а растут цветы.

Душу спустив с поводка,
Деньги все снял и отнёс.
Кроме юннатов кружка,
Чтоб был ещё мотокросс.

Зауважали его —
Хочешь не верь, хочешь — верь.
Мало мол было чего,
Важно ведь кто ты теперь.

Видел он, видел он, видел он как возрос...
Тишина, тишина, тишина и «ух ты!»...
На разгон, на разгон, на разгон — мотокросс...
Пусть исполнит любовь и твои мечты.

6 утра, середина лета, автобусная остановка. Всех ожидающих автобуса легко можно разделить на две категории: работники предприятий и пенсионеры, которые едут на свои огородики (в промзону — ну, а где ещё выделять землю людям под огороды?).

Пара слов о героине рассказа — это бабушка старше семидесяти лет. И без того сгорбленная, она согнулась ещё больше, потому что на плечах у неё огромный защитного цвета походный рюкзак, на голове платок, а на ногах кроссовки.

Вскоре к остановке подкатил полупустой (спасибо сезону отпусков) автобус, и пассажиры живо стали забираться внутрь. На всё про всё — с минуту. Угадайте, кого мы ждём?

Бабуля начинает карабкаться в автобус едва не на четвереньках. Автобус, увы, не низкопольный, и нужно преодолеть ступеньку. Стоявший у двери мужчина решается ей помочь, протягивает руку. Бабуленция, видя это, бросает поручень двери и тянет свою руку навстречу. И тут она совершает ошибку — слегка выпрямляет спину, и перевесивший рюкзак увлекает её за собой.

Наблюдавшие за ней пассажиры машинально вскрикивают. А бабуля в это время уже лежит на рюкзаке, как перевёрнутый жук. Мужик выскочил, помог ей подняться и войти. Убедившись, что всё в порядке, весь автобус благоговейно выдохнул. И тут мужичок произносит:

— Что, мать, парашют не раскрылся?

Секунда — и автобус затрясся от хохота пассажиров.

Мы ходим друг к другу в гости,
Когда никого нет дома.
Шипим на себя от злости,
От внутреннего надлома.

Ведь нам хорошо так было
Недавно совсем, как будто.
Однако кровать остыла
В одно ужасное утро.

Когда ты решила: «Хватит»,
С тех пор от тебя ни слуху.
А может, другой уж гладит,
Как кошку, нежно за ухом.

А я не засунул гордость
В далёкий чулан обратно.
Я знал: ты не стерпишь чёрствость,
И вроде бы всё понятно.

Когда не зовут обратно
Того, кто уходит первым,
Он думает: «Вероятно,
Что был у тебя резервным».

Мои двери завсегда открыты,
Есть в душе свободные крючки.
Все поди давно уж мною сыты,
Да я грыз от ручек колпачки.

Да я дрался частяком за школой,
У меня пугач был и кастет.
А ещё любил купаться голый
И сейчас люблю под старость лет.

Приводы в ментовку тоже были,
В основном, конечно, по фигне.
А потом женился — все забыли
И не вспоминают обо мне.

Да и сами ну сычи сычами,
Если уж звонят, то по делам.
— Ты б сходил поговорил с врачами:
В голове хранишь какой-то хлам.

Я писал про самовар.
Насовали в кузов.
«Дядя, ты, мол, динозавр,
Чё ты врёшь, Кутузов?»

Где ты видел, чтобы так
Нынче воду грели?
Завари себе булдак
И чеши отселе.

А сгорел очередной
Чайник на шнурочке.
Мы привыкли к прикладной
С чайником побочке.

Сносно воду кипятил
От плиты индукций,
А понты-то колотил —
Нет таких инструкций.

Оставить нельзя, без ответа
Копить уже хватит долги.
— Так вот, уважаемый, это —
Та самая часть кочерги,

Которая метит в затылок
Бегущим раскрытым врунам.
— Где делись пятнадцать бутылок?
— Надеюсь, что это не нам.

За волосы-то из болота
Тащила барона жена.
Забудь даже слово «охота» —
Ему приказала она.

Он клялся своей треуголкой,
Что там не кикимор гладил,
Да только всё было без толку,
Как хрен к муравью не ладил.

Сидел под домашним арестом.
А что сказал Бендеру дворник?
— Иным и кобыла невеста.
Сегодня как будто бы вторник?

С чего это я вдруг рифмую?
Ведь мне ж как по пятницам ведьме —
Грустить и всего по фен-шую.
Мюнхгаузен снова в отъезде.

В сути, деньги — это гвозди,
Прибивающие к «надо».
Злому не хватает злости,
И его казнит досада.

На себя всего первее,
Хоть проблема и не в нём,
Но он копит злость скорее,
Чтоб не брать её взаём.

Всякий добрый промокает,
Укрывая доброту.
Так и в жизнь свою впускает
То Надежду, то Мечту.

От судьбы не ждёт подлянки,
Гонит зависти молву
И любимой дарит в банке
Только Красную Москву.

Жизнь циклична - это факт,
Как циклична и тоска
Осень - это третий акт,
Но ружьё висит пока.

Об тебя сломали зубы,
Но и вытерли ведь ноги.
Надувают важно губы
И французские бульдоги.

Гордость это излечимо.
Жизнь умеет ставить раком.
«А — четыре» — тоже мимо?
— В однопалубный. — Однако...

— Не попал. — Ты чё, дурилка?
Что не два, то — полтора.
— Идиотская развилка.
Ладно, кажется, пора.

— А куда идём? — Не знаю.
— А зачем? — Ответ один.
— Ну тогда я не играю.
— Да заткнись уже, кретин.

Синим пламенем горело
Чувство гордости его,
Но себя таки жалело,
Утешало ничего.

Мы им всем ещё покажем,
Обязательно потом.
А пока давай закажем
Утешение со льдом.

— Подбери уже ты слюни.
— Это первый мне отказ.
— Я не знал, что ты, брат, нюня.
— Я и сам не знал. Сейчас...

И об скатерть вытер сопли,
Гордость хлопнула бокал.
Он сложил очков оглобли,
Кулаками замахал.

Гордость девственность отказом
Потеряла. Ну и что?
Ты решил все беды разом,
Что ли, утопить в шато?

Чтоб побитою собакой,
С синяками, тихо ждать.
Дуракам везёт, однако,
И не так чтоб не страдать.

Рядом на горшках сидели
Вася, Петя и Аврелий.
Угадайте, кто из них
Был главнее остальных.
Это мог бы быть и Вася,
Но у Васи папа квасил.
А таким, каким был Петя,
Тяжело на белом свете:
Петя был за справедливость —
На него и повар злилась.

Покроется небо, корова и долг,
И я закажу минитрактор,
А с ним я смогу то, что раньше не мог.
Ну вот я и фермер по факту.

Любовь осеннею порой —
Накинешь на неё плащишко,
А сам уж мокнешь как герой,
И то лирический не слишком.

И говоришь ей о тепле
Горячих отношений личных.
То в октябре, а в ноябре
Сидите оба на больничных.

И первый в вашей жизни снег —
Салют тому, что вы сошлись.
«Поставишь банки мне, Олег?»
«Конечно, милая, ложись».

Самобытно в русской печи
На углях испечь блинов,
Натянуть сюртук на плечи —
В нём поди и без штанов.

Можно выйти, сесть у дома,
Самовар и в блюдце чай.
Накатившая истома
Шепчет: «Ладно, не серчай».

Так ли много тебе надо?
Посмотри, какой закат!
От кого пришла досада —
Пусть идёт к тому назад.

Так мечтаешь на колхозном стайле
Завалиться в старый сельский клуб
Где брейкдансом нижним на фристайле,
А пойдёшь отлить — и выбьют зуб.

Перепутав с тем, кто расходившись
Наступил кому-то на мозоль,
И чтоб девка плакала, молившись,
И тебя просила: — Свалим, Коль.

— Погоди, — ты скажешь ей, — отыщем
Только тех, кто мне исподтишка
Двинул беспардонно кулачищем,
Вздумав, что тонка моя кишка.

И проводишь девку по дороге,
Отыскав помягче где бурьян.
Юность — это время правил строгих
Наших меж планеты обезьян.

Летит и тихо тает белый дым,
Меня он словно снова делает пустым,
И это пятница, которой я так ждал.
Погода полосатая, как жизнь,
И еле-еле уже держится, кажись,
И если вдруг решишь, что что-то угадал —

Всё это глупости,
И утро всё отменит.

На горизонте как пожар закат,
Но кто-то должен быть ни в чём не виноват,
Иначе пятница сгорит, не дав ответ.
Я в исступлении смотрю на дно
Допитой кружки, постигая заодно,
Что всё, начавшись, как-то сходит и на нет.

А ты меня прости,
И встану на колени.

У нашей жизни есть пустые дни,
Но сдашься — и останутся они одни,
На вкус — из сухпайка армейского галет.
Ты ходишь в гости с высохшим тортом,
Уходишь с ним и говоришь с набитым ртом:
«На новый стоит ли „Титаник“ брать билет?»

Пока ты не плывёшь —
Зачем об этом думать?

Уже вылазит даже за края
За всё лихая сатисфакция твоя,
Но наперёд ты сводишь счёты с уймой лет.
Все силы вложены в последний бой,
И эта пятница прощается с тобой,
И группы крови только допоёшь куплет.

Не спросят, как живёшь,
И нож как Цою сунут.

Где вы живёте наивные?
Перестали совсем попадаться.
Может вы ретроспективные?
Я устал с клофелином бодаться.

А какая первая в итоге?
Может, та, что ей и не была,
Словно потопталась на пороге,
Ну а в двери так и не вошла.

Это я один такой, быть может,
Кто решил начало поискать?
Одного меня ли это гложет,
Ну вот если просто вспоминать...

Первая случилась в детском саде,
Мы играли в прятки и тайком
Целовались, сидячи в засаде,
И под одеялом с ночником.

А потом враги по разным школам
Развели, и первая любовь...
Помню только мужество к уколам
И не плакать, если видишь кровь.

Листья кружат — люди дружат,
И от этого теплее.
Получают что заслужат,
А за что? Ну, там виднее...

Грусть шуршит листвой опавшей,
Грусть кричит молчаньем птиц.
Грусть и я как пострадавший,
Грусть в глазах у серых лиц,

Что встречаются в потоке,
А поток всегда спешит.
Я пишу вот эти строки,
А зелёный — лишь самшит.

Так и есть. И пикнуть не успеешь,
Пишешь, словно школьники диктант,
И потом, как вор, ещё краснеешь,
Слыша: «Брат, да у тебя талант».

Хочешь муху с яблоком как триллер?
Вот, себе сидела муха, значит.
Ща Ньютон усталых мушек киллер
Ей капут припишет по задаче.

Да, вопрос в задаче будет больно
Внешне походить на западло:
Мухи, мол, родня была б довольна,
Чтоб ты посчитал, куда крыло

Улетело после ихней встречи
С яблоком антоновским в саду.
Я сказал родне, что время лечит.
Извините, мухи, я пойду.

Добрый вечер,
День далече.
Потихоньку встанут звёзды,
Позовёт прохладный воздух
Скорпиона моего
Поискать себе того,
Кто случайно задержался
Иль устал — весь день сражался
И теперь ещё не спит,
Опершись на щит, сидит
И читает. Я ему —
Может, только одному —
И пишу стихи ночами
Про всех тех, кого нет с нами,
Кто уехал, кто уплыл,
Кто, быть может, нас забыл.

Лягут руки на плечи мои,
Я тебя обниму, и мы вместе
Растворимся в мечтаньях незримо
И забудем заботы свои.
Ты мне тихо прошепчешь без лести:
«Я тебя не оставлю, любимый».

От волос твоих пахнет теплом,
Луговыми цветами и летом,
И слезами глаза блестят малость.
Ты не думай, что будет потом,
Ненадолго забудем об этом,
Только эта бы ночь не кончалась.

Мы танцуем, а словно летим,
Вот уже мы кружимся на крыше,
В целом мире одни мы, и ладно,
Да и мы ничего не хотим,
Разве только лететь ещё выше,
Без надежды вернуться обратно.

Я живу ожиданием встреч,
Я скажу тебе снова: «Привет»,
И слезу утру счастья скупую.
Едва руки дотронутся плеч,
Обниму, как и прежде, в ответ
И тебя горячо поцелую.